Ион Деген - человек-легенда

Автор: Редакция     Дата: 2017-05-08     Категория: история



В преддверии светлого праздника 9 мая свидомую общественность и потомков проигравших страшно корчит. Людоеды требуют "побороть" или "отменить" праздник, перенести на 8-е, не отмечать "по-совковому"...





Поэтому, для нормальных людей, ещё сохранивших совесть среди фашистской вакханалии, не лишним будет вспомнить об истинных героях, спасших мир от нацистов.



Иона Лазаревича Дегена многие помнят по хрестоматийному стихотворению.

Мой товарищ в смертельной агонии,
не зови понапрасну друзей.
Дай-ка лучше согрею ладони я
над дымящейся кровью твоей.

Ты не плачь, не стони, ты не маленький,
ты не ранен, ты просто убит.
Дай на память сниму с тебя валенки,
нам еще наступать предстоит.

Стихотворение сильное и глубокое. Перекликается с романами Эриха Пауля Ремарка, талантливого писателя-фронтовика, прошедшего кайзеровским солдатом-окопником Первую Мировую войну.

В войне нет места романтике. Война - это грязь, жестокость, фатализм и ежедневные привычные смерти. Врагов и друзей.

* * *

Ион Деген родился в 1925 году и к моменту начала войны не отметил ещё и 16 лет, что не помешало ему уйти на фронт добровольцем.
Он тогда и не подозревал, что лето 1941 года будет в его жизни самым жарким.

Выдержка из мемуаров "Война никогда не кончается". Лето, 1941 год. Ад.

Как могло случиться, что немцы оказались на левом берегу Днепра? Где фронт? Есть ли он вообще? Идет ли еще война? Зачем я существую, если рухнула моя страна? Почему я не оставил себе хоть одну гранату? Я бы взорвал ее, потащив с собой на тот свет хотя бы одного немца.

Не знаю, какая сила подняла меня на ноги. Я добрался до тропы, по которой только что прошли немцы, и, почти теряя сознание от боли, пошел туда, на юг, откуда они пришли. Тропа в нескольких метрах отвернула от берега и выбралась из камыша. И тут я увидел окраину села.

Ближайшая хата стояла за невысоким плетнем. Я дохромал до перелаза, но преодолеть его не смог, хотя обеими руками держался за жерди. Я лег животом на планку и на руках перелез во двор. Здесь меня уже ждал огромный лохматый пес. Кольцо цепи, на которую он был посажен, скользило по толстой проволоке, протянутой через двор по диагонали. Я погладил пса и, почти опираясь на него, добрался до прысьбы {(завалинка (укр.)}

Я сел на нее под вторым окном от двери, у самой собачьей будки. Пес внимательно обнюхивал мою раненую ногу, потом зашел с другой стороны и положил голову на мое левое колено. Я почесывал собачье темя, лихорадочно оценивая обстановку.

В мире исчезли звуки. Даже не кричали петухи, хотя сереющий рассвет обозначил их время. Немецкий патруль вышел из этого села. Несомненно, он вернется сюда. Фронт, если он еще существует, в недосягаемой дали. В хате могут быть немцы. Я безоружен и не могу передвигаться. Единственный выход - если на мой стук выйдет немец, успеть по-волчьи впиться зубами в его горло и
погибнуть сразу, без мучений. Я не находил другого решения.

Нерешительно я постучал в окно, под которым сидел. Тишина. Я постучал чуть громче. За стеклом появилось женское лицо. А может быть, мне только показалось? Но уже через минуту приоткрылась дверь, и я увидел старую женщину в длинной льняной рубахе, а за ней - такого же старого мужчину в кальсонах.

- Лышенько! Божа дытына! - тихо сказала женщина. - Подывысь, Сирко не чипае його.

Я еще не догадывался, что огромный лохматый пес, которого звали Сирко, оказал мне неслыханную протекцию. Только потом выяснилось, что это не пес, а чудовище, что даже хозяйка, кормящая его, не смеет к нему прикоснуться, что никого, кроме хозяина, этот бес не подпускает к себе. И вдруг, как ласковый щенок, он сидел, положив морду на колено незнакомого человека, и этот человек безнаказанно почесывал голову чудовища. Но когда Григоруки выглянули из двери своей хаты, я еще не знал этого.


* * *

Ион Деген с честью прошёл всю войну, убив много врагов. Экипаж Дегена на Т-34-85 сжёг в 1944 году "Тигра", 8 "Пантер" и 4 самоходки, одна из которых идентифицирована как "Фердинанд" (реально, скорее "Насхорн"). Таким образом, Ион Лазаревич замыкает десятку самых успешных советских танковых асов.



Его мемуары не похожи на опусы того же Кариуса, преисполненные самолюбованием, враньём, приписками и байками о непринуждённой охоте на "красных".

Из интервью Артёму Драбкину

- Кто был в вашем первом экипаже?
- Вася Харин. Погиб в первых боях. Командир орудия Вася Осипов, уралец. Оба Васи были славными парнями. После ранения Осипов попал в другой батальон бригады, и я не знаю, дожил ли он до конца войны. Механик-водитель Борис Макаров, был также ранен в первых боях, после госпиталя вернулся в бригаду и снова попал в мой экипаж. Пока он был в госпитале, я потерял два экипажа. После возвращения в батальон Боря всегда был со мной вместе. Верный друг. Погиб в конце января 1945 года. Еще одним членом экипажа был Саша Белов, кубанский казак, несколько месяцев проживший под немецкой оккупацией и имевший некоторое представление о войне. Белов сгорел в танке. Все ребята были в возрасте 19–20 лет.


Выдержка из мемуаров "Война никогда не кончается". Январь 1945 год. Дуэль со "штугом".

Утром 21 января я получил приказ на атаку. Еще не рассвело, когда я влез в свою машину. Экипаж ждал меня с завтраком. Мы стали разливать водку. Захарья накрыл свою кружку ладонью.

- Я мусульманин. Перед смертью пить не буду.
Никто ничего не сказал. Мы чувствовали, мы знали, что на сей раз он не шутит. Загиддулин подбил немецкий артштурм в тот самый миг, когда артштурм выпустил болванку по нашей машине. Не знаю, были ли еще на войне подобные случаи. К счастью, наш танк не загорелся.

Раненый в голову и в лицо, я почти не реагировал на происходившее. Может быть, я так продолжал бы сидеть, глотая кровь, противно пахнущую водкой. Но к действию, как выяснилось потом, к неразумному действию, меня пробудил едва слышный голос моего стреляющего:
- Командир, ноги оторвало.

С усилием я глянул вниз. Захарья каким-то образом удержался на своем сидении. Из большой дыры в окровавленной телогрейке вывалились кишки. Ног не было. Но и культей сверху я не увидел. Не знаю, был ли он еще жив, когда, преодолевая невыносимую боль в лице, я пытался вытащить его из люка. Длинная автоматная очередь полосанула по нас. Семь пуль впились в мои руки.

Я выпустил безжизненное тело моего стреляющего, спасшего меня от множества остальных пуль очереди. Чуть больше двух месяцев в одном экипаже с Захарьей Загиддулиным. Девять неполных дней вместе в бою. Небольшой промежуток времени для тех, кто не знает, что такое время на войне.

Но это целая эпоха для тех, кому война отмеряла секунды в ударной танковой бригаде. Именно поэтому так часто я вспоминаю моего друга Захарью.

А сейчас я еще вспоминаю все то, что он рассказывал мне о исламе. Хорошие и нужные уроки. Мог ли я предполагать, что они так понадобятся мне? Я вспоминаю, как в конюшне, превращенной в казарму, представился мне новый стреляющий. И, перечеркнув присущую ему насмешку над всем, в том числе и над собой, я очень серьезно повторяю: доблестный сын татарского народа, гвардии старший сержант Захарья Калимулович Загиддулин.




Ион Деген на костылях. 1946 год. Единственный выживший из состава легендарного экипажа, погибшего в Восточной Пруссии.

На месте гибели находится братская могила, где лежат останки членов экипажа, погоны Иона Дегена, а на камне выбиты ВСЕ фамилии. Ему тогда опять повезло.

* * *

Ион Лазаревич не остался в армии, хотя ему и пророчили там большое будущее, а избрал медицинскую стезю.

В 30 с небольшим Ион Деген провёл первую в истории человечества реплантацию конечности. Он пришил правое предплечье слесарю Уйцеховскому. Тот умудрился подставить руку под фрезу токарного станка. Операция прошла успешно, открыв новую эру в хирургии.

Из воспоминаний Дегена.

Мне так хотелось бы забыть войну! Но не могу. Не получается. Не удаётся. Потому что какой-нибудь пустячок среди полного благополучия на расстоянии сотен парсек и на отдалении в тысячи световых лет от того, что я упорно подавляю в своей памяти, внезапно восстанавливает в моём сознании то время и те проклятые картины.

Спустя пятнадцать лет после наступления «Багратион» я ночами не спал, опасаясь снова ощутить этот запах.

Восемнадцатого мая 1959 года мне удалось осуществить операцию, о которой я мечтал, ещё будучи раненым в госпитале после последнего ранения. Вероятно, именно мечта о такой операции привела меня в медицинский институт.

Через сорок минут после глупой травмы, приведшей к ампутации правой руки на уровне средней трети предплечья у слесаря-сантехника, я начал пришивать эту руку. Врачи скорой помощи постоянно слышали мои просьбы, если случится такая ампутация, немедленно привезти мне пострадавшего. И вот просьба выполнена.

Учиться реплантации мне было не у кого. Таких операций до этого ещё нигде не производили. После операции рука была зафиксирована гипсом. В палате, в которой лежал больной, заняты все девять коек. Так вот, на следующий день все девять больных этой палаты заявили, что в отделении есть только три настоящих хирурга. Меня тоже, как вы понимаете, им пришлось назвать. Ведь именно я прооперировал этого недотёпу-сантехника. А ещё они назвали Петра Андреевича Балабушко и Петра Васильевича Яшунина. Себя, даже не из скромности, я бы исключил из этой компании. Добавил бы профессора Бориса Михайловича Городинского, во время Дела врачей вышибленного заведующего кафедрой хирургии Киевского медицинского института. Можно было бы добавить ещё примерно четырёх хирургов. Да что говорить! За исключением двух дам, хотя во время войны они работали в госпитале, и меня, самого молодого, все врачи нашего отделения были хирургами в медсанбатах. Но даже на их фоне два Петра из одного медсанбата были не просто хорошими, а выдающимися хирургами. Недаром наше отделение считалось лучшим в Киеве. Это очень объективная оценка. Врачи скорой помощи во главе со своим главным врачом, а кто лучше этих людей знал медицинскую обстановку в городе, при необходимости становились пациентами только нашего отделения.

Увлёкся воспоминаниями о своих коллегах и не объяснил, почему девять больных назвали только трёх врачей. Оказывается, они заметили, что все врачи, кроме этих трёх, заходя в палату, немедленно направляются к больному после реплантации и просят его подвигать пальцами. А только два Петра и я не просим двигать пальцами, а нюхаем руку. Это же так само собой разумеется! Как не нюхать. Не дай Бог ощутить даже намёк на тот самый запах!

Ну, а что же Борис Михайлович? Профессор вообще не заходил в мою палату. В операционную он вошел, когда я только начал реплантацию, когда я начал скреплять лучевую кость. Посмотрел и сказал только одно слово: «Сумасшедший! И вышел. Мне кажется, до самой выписки моего больного профессор почему-то поглядывал на меня косо. Возможно, он всё ещё не верил в удачу и опасался появления того самого запаха.

Но какая наблюдательность пациентов! Заметили, что мы нюхаем. Два Петра, как и я, надо полагать, не могли не принести с войны, не запомнить страшного запаха гниющей человечины.


* * *

Ион Лазаревич Деген умер 28 апреля 2017 года, не дожив нескольких месяцев до 92 лет.



Комментарии

Нет результатов.