История русского маоиста. Часть вторая

Автор: перепечатка     Дата: 2017-10-10     Категория: антифашистское восстание на Донбассе



Начало

Конечно, ещё в тот же первый день плена, ко мне скоро пришли контрразведчики. Услышав шаги, я быстро натянул маску на лицо, чтобы не подставлять солдата, охранявшего меня (его начальство требовало держать на мне маску всегда опущенной). Меня вывели из клетки, посадили на стул, принесли мешок с изъятыми вещами. Их было трое или четверо. Посыпались всё те же вопросы: кто я, когда приехал, что делал в ДНР? Но в этот раз они начали листать мою рабочую тетрадь и спрашивать о каждой записи из неё. Достали фотоаппарат и тоже требовали рассказать о каждом снимке. Приказали поднять маску и, не оглядываясь (стул был у стены), отвечать на вопросы, кто был на фото. Я не молчал, говорил, и их это устраивало. Подтверждал очевидное. Не было битья, только обычные угрозы в начале. Все они были в масках, в дорогом камуфляже. Никакого протокола допроса, наоборот, через десять минут они приказали сесть спиной к стене и на камеру снова всё повторить.

Я сам видел в Ютьюбе такие опросы ополченцев. И вот теперь пришло время мне самому попасть в такую ситуацию. Я думаю, что и моё лицо было такое же мятое и хмурое, как у тех пленных из Интернета. Весёлого мало. И я так же обречённо отвечал на их вопросы, в глаза светили светодиоды подсветки двух смартфонов, на которые они снимали допрос. После темноты клетки резало глаза, щурился.

— Меня зовут… 20 декабря 1978 года рождения, гражданин России, уроженец г. Москвы…

Казённые вопросы, казённые ответы, видео снято. Но что-то им не понравилось и приказали пройти в соседнее помещение, где было больше света. Тогда я впервые увидел, что зал, соединяется небольшой лестницей, ведущей наверх в помещение, похожее на гараж (были ворота). Там тоже мне поставили стул у стены и повторили видео-допрос. Сначала на первых минутах их не устроил мой ответ на вопрос про записи из блокнота. Прервали съёмку и приказали говорить подробнее.

— Иначе будем повторять столько раз, сколько нужно! Или начнём общаться по-другому. Ну, поехали снова!

После этого меня вернули в клетку вниз. Допрос закончился.

Наступила ночь.

Есть вещи, цену которым узнаёшь только в особые моменты. Так и тут — тёплые вязаные варежки, которые год назад мне подарила моя старенькая мама на день рожденья. Именно они были на моих руках в эти часы одиночества. Я их случайно взял с собой в куртку и теперь они были со мной. Тонкая нить связи с миром и домом… Ком в горле, тепло в ладонях. Горькое напоминание о мирной жизни.

И много времени для мыслей. Что со мной будет? Что будет утром? Кто вообще узнает, что со мной случилось? Я тихо встал и, найдя кусочек штукатурки, нацарапал на стене то, что арестанты пишут на стенах своих тюрем во все времена: «Че, 16.12.14, плен».

Свой псевдоним (Че Гевара) и дату. Может, кто-нибудь другой сможет это прочесть. Не знаю… Но после этого смог быстро заснуть и только под утро проснулся от холода. Первая ночь плена позади.

Второй день прошёл вообще без новостей. Контрразведка не появлялась. Я продолжал попытки разговорить своих конвоиров, чтобы хотя бы узнать, где я нахожусь. Но, видно, сообщать такое пленным было строго запрещено. Я узнал только, что до фронта тридцать километров, а мой «Матиз» стоит снаружи здания, его перегнали с блокпоста. Вряд ли после войны я смогу опознать это место. Решётки исчезнут так же быстро, как и появились.

Вторую ночь я провёл там же. Чёрная маленькая кошка спала на моей груди, мурлыча. Тоже прячась от холода в чужие вещи, как и я. Сколько других пленных гладили её так?

А утром, сразу после завтрака, за мной пришли. Маска, наручники. Наощупь иду ступенями и улицей. Меня запихивают в кузов джипа, в багажник. Кладут лёжа и пристёгивают наручниками к дужке, торчащей из борта.

— Твоя работа, укладывай. Только не пропали́ как в прошлый раз.

Это говорит один из конвоиров другому. Я не первый его «клиент». Сверху закрывают тентом. Борт такой низкий, что, лёжа на боку, я касаюсь его плечом. Машина трогается и я снимаю свободной рукой повязку с лица: вижу General Motors («Дженерал моторз») на стенке борта. Что ж, на такой войне и воронки́ такие. Со стороны, наверное, просто джип. Что в багажнике лежит человек — никто и не подумает.

Уже несясь на бешеной скорости в этом багажнике, я понимаю, что забыл свои очки на той скамье в клетке. Обидно, без них мои шансы на побег падают до нуля — я плохо вижу. Опять в голову лезут мысли — куда везут? Что со мной сделают? Отстегнуть наручник — дело минуты. Но сорвать тент и выпрыгнуть на скорости на дорогу почти вслепую (очков нет) — значит гарантированно погибнуть или быть пойманным на месте. Отпадает.

Дорога — в «стиральной доске» от неубранного и накатанного машинами снега. Трясёт здорово. Кажется, что еду уже час. Пару раз замедляемся и характерно огибаем на медленном ходу блоки дорожных блокпостов. Остановились. Хлопают двери, я натягиваю маску. Тент поднимают и открывают борт.

Спускают на землю, ведут куда-то по улице, потом ступеньки порога, сажают на стул. Разрешают снять маску.

Я оказывают в… комнате гостиницы. По крайней мере, в углу стоит раскрытый в виде кровати диван, вдоль стены — умывальник со столом. У выхода — железные шкафчики для одежды. Возможно, до войны это помещение использовали как комнату отдыха для охраны или персонала. А вокруг — территория завода или военной части. Окна плотно зашторены. Рядом стоит стол и два стула. На один из них сажают меня, на другой садится контрразведчик. Он в маске, толстый. Снова вопросы по кругу. В этот раз ещё и про то, пью ли я алкоголь. Нет, не пью. Я вообще не пью и не курю, наркотиков не употребляю. Он заставляет меня раздеться до трусов. Внимательно рассматривают плечи (ищут следы от приклада автомата) и руки (следы от уколов). Я, конечно, чист.

С досадой, что ничего не нашли, разрешают одеться обратно. Как я понял позже, они хотели завербовать меня, а моё отсутствие списать на пьянку. Но я сказал, что о моём исчезновении уже знают многие, ведь я всех поставил в курс, что еду в Горловку. Поэтому о сотрудничестве по такой схеме не может быть и речи.

— А мы тебя переоденем в форму ополченца, дадим автомат и сфотографируем рядом с трупом в украинской форме. Всё зависит от нашей фантазии и твоего упрямства.

После толстого сел другой, худой и тоже в маске. Сразу заявил, что именно он здесь принимает решения. Я подобное уже видел, называется игрой в доброго и злого следователя. Этот сразу показал на стол, где лежали необычные вещи: шприц с какой-то жидкостью, резиновый розовый жгут, несколько гибких резиновых обрезков шлангов. И показал на пол, где рядом с диваном лежала жёсткая сцепка — такой железный треугольник два на два метра, сваренный из труб и уголков, который используется, например, для соединения трактора и сельского прицепа. Весит несколько сот килограмм, и здесь использовался как дыба — к нему привязывали ноги и руки с помощью цепей. Человек оказывался обездвижен и его можно было удобно пытать. Контрразведчик обыденным тоном рассказал, что у них богатый опыт — связывание, растяжение, электроток, вода на тряпку. Тут говорят все. Снова эта фраза…

Да, я уже не сомневался в этом. Как-то давно я тоже прошёл через милицейские пытки. Было это на 4-м этаже ИВС Петровки-38. Противогаз на голову, электрошокер в пах, удары бутылками с водой. Но тогда я промолчал, потому что знал, что менты пытают, чтобы не только выбить информацию, но и сохранить твою жизнь. Здесь же всё по-другому. Да, им тоже нужна информация, но на твою жизнь им плевать. Ты не арестован, ты просто пропал, тебя нигде нет. И они не несут за твою жизнь никакой ответственности. Наоборот, будешь молчать — запытают до смерти, а труп исчезнет в безымянной могиле или в озере. Сколько уже таких захоронений было обнаружено за эти месяцы войны в Донбассе. Не я первый, не я последний. Это система.

Поэтому я повторил всё те же самые показания, что и раньше. Вместо видео он мне дал ручку и форматные листы. И под его диктовку я начал писать первые свои показания.

Это не был ни протокол, ни заявление. Просто «Я, ФИО, …приехал в ДНР 4 декабря…». Он открыл мой рабочий блокнот и сказал подробно переписать все имена и телефоны в это «признание». Вставил в ноутбук мою флешку и расспрашивал о каждом файле, касающемся оружейки. То же было и с фотоаппаратом. Это заняло два-три часа. Кстати, в ноутбуке был Интернет, поэтому он прямо при мне зашёл на мою страницу в ФБ и в Википедию, где с удивлением узнал, что я совсем не российский патриот, а скорее наоборот — коммунист с большим опытом участия в оппозиционной политике. Что из моих 38 лет я девять провёл в тюрьмах за оружие и радикальную политику. Это его сильно удивило. Я и не скрывал, что имею левые политические взгляды, интернационалист.

— Так зачем ты поехал в ДНР? Это же проект Путина?

— Потому что в ДНР и ЛНР много наших товарищей, коммунистов и социалистов. Они тоже борются за социальные изменения, я хочу им помочь. Не всё так однозначно — Путин или Порошенко. Я выступаю за национализацию, против олигархов, против ваших и наших националистов.

Пока мы так говорили, в комнату с улицы зашли двое в камуфляже. «Что, будем бить?» — спросил один из них. Контрразведчик сказал: «Этого не надо». На обоих были значки с диагональкой. Вот я и встретился с «Правым сектором». Получается, что здесь их база и они же выполняют «грязную работу» во время таких допросов, используют весь этот «инвентарь» против пленных. Когда двое ушли, я услышал от моего следователя ещё более странную фразу: «Это правосеки, я их не люблю, придёт время, мы их поставим на место».

Видимо, это был кадровый офицер, и он работал в разведке ещё до всех этих майданов. А теперь приходится действовать вместе с теми, в ком он раньше видел только экстремистов и преступников.

Он согласился со мной, что вся эта война странная. Россия продаёт газ и уголь Украине, в ДНР — украинские деньги и продукты. Даже уголь из Донбасса продаётся в Единую. Какая это война «России против Украины»? Это всё равно, что Гитлер покупал бы у Сталина газ и уголь во время наступления на Москву в 41-м. Бред!

— Нам не дают команды наступать.

Это тоже очень характерная фраза. Слово в слово слышал её от ополченцев в Донецке. Мол, нет приказа идти вперёд, только оборона, артдуэли и вылазки РДГ. Странная война.

Когда армия не наступает — она разлагается. Солдаты и контрразведчики спрашивали меня — когда будет наступление? Как будто я генерал из штаба ДНР. Я лишь повторял, что было у всех на словах — когда потеплеет, весной. Этот же офицер заметил, что если бы Россия действительно решила воевать с Украиной, то Киев пал ещё бы прошлой весной. Ведь даже небольшое количество отпускников смогло бы переломить ситуацию и привело к летнему наступлению и ликвидации всех «котлов». И мы, и они это хорошо понимали.

— А зачем ты возил в «Матизе» корм для кошек?

— Я их кормлю во дворе в Торезе, где я жил, их там много, голодных. И в моей мастерской живёт тоже кот. Уезжая, я оставил ему полный тазик корма, а в полу для него сделал лаз, чтобы он мог приходить и уходить сам. Только теперь он остался один…

Увы, такой вопрос про корм звучит забавно. Но если бы только одни животные страдали от войны. В том же дворе я на видео снял уличную помойку, в которой копались в поисках пищи несколько бабушек. Пенсий Украина не платит полгода, а есть что-то надо, вот и встречаются такие картины, от которых в горле застывает ком. То видео я выложил в Ютьюб и в своём ФБ подписал «Спасите пенсионеров Донбасса!». Что интересно, было много наглых комментариев, что это фэйк, мол, снято в России. Тогда я дополнил ролик панорамой города с шахтёрскими терриконами и звуками канонады вдали, комментаторы заткнулись.

Допрос закончился, он забрал листы и ноутбук. Обещал, что меня скоро передадут официально в органы и тогда я уже смогу сообщить своим родным — что я и где.

В комнату позвали охрану, всё тех же правосеков. Они приказали лечь на диван. На нём валялось разное тряпье, старое одеяло, лёг в одежде — отопления не было. Мою правую руку приковали наручником к той самой импровизированной дыбе с помощью цепи. Её длина позволяла лежать на спине, укрывшись от холода одеялом. Мне это напомнило один из фильмов о похищении, когда человека держат на цепи, приковав к чему-то тяжёлому. С этой жёсткой сцепкой от прицепа действительно далеко не убежишь.

Молодой правосек предупредил, что бежать бесполезно — снаружи везде охрана, периметр заминирован. И вышел, заперев на ключ дверь моей новой тюрьмы. Его шаги снаружи я хорошо слышал, а в двери был сделан глазок.

Я остался один. В этом «подвале» было не так холодно, как в предыдущем. И светлее — в потолке горели несколько спотов, это же почти жилая комната. Из-за цепи я не мог встать, чтобы подойти к окну или к двери.

Снова мысли о неизвестном будущем. Убьют? Обменяют? Срок? Или на органы? Чтобы отвлечься, я снял с руки наручник. Для токаря или оружейного слесаря, как я, это дело минуты и подходящей скрепки. Но продолжал так же лежать на диване. А что толку, куда бежать, не имея ни очков, ни понятия, где ты?

Возможно, заметив что-то, в дверь вошли правосеки. Увидев, что я освободился, они не удивились и иронично заметили, мол, этого ждали, от такого, как я «оружейного барона». Они были трезвые, поэтому это «освобождение» сошло мне с рук. Посовещавшись с начальством, мне приказали надеть маску и вывели из комнаты. Пройдя несколько десятков метров по улице, меня завели в… евроконтейнер. Да-да, самый обычный, стальной, сорок футов. Сказали, что можно снять маску. Подсвечивая фонарём, один из правосеков указал, куда лечь — это была большая пластиковая ванна длиной почти пять метров. Таких было четыре, по две с каждой стороны, а посередине проход. Конечно, в голову полезли самые тёмные мысли. Но мне бросили в эту пустую ванну спальный мешок и сказали лезть внутрь.

— Вот видишь, мы тебя не трогаем. Вот, держи бутылку — там вода, если захочешь пить. А это ведро — под туалет.

Фонарь выключили и захлопнули створки контейнера. Полная темнота. Я снова один, только звук падающих с потолка капель. Сыро и холодно.

Я на ощупь вылез из ванны. В такой странной кровати я ещё не спал в своей жизни. И начал ходить от стенки до стенки по проходу, по каким-то деревянным решёткам. Что это за контейнер? Что стирали или замачивали в таких огромных ваннах? Со слов охраны, до меня тут был пленный, мёрз три недели при тех ноябрьских морозах. Мол, вот ему было тяжело, не то, что тебе. Да, сейчас на улице было потеплее, около нуля. Снова везение?

Чуть согревшись от ходьбы, я опять наощупь залез в ванну, в спальник, и встретил свою третью ночь в плену. Где я буду завтра? Какой мой следующий «подвал»?

Проснулся от грохота открывающихся засовов. После кромешной темноты контейнера дневной свет слепил. Мне надели маску и снова привели в ту же комнату. Теперь со мной остался один из охранников. Через несколько минут принесли завтрак — самый настоящий борщ в тарелке и нарезанный хлеб. Я поблагодарил, сказал, что вкусно.

— Наконец-то моя стряпня хоть кому-то понравилась.

Оказалось, что мой конвоир являлся и поваром, это он сварил борщ. Бывший студент, доброволец, но значка с диагональкой нет. Начался обычный разговор — откуда, кем работаю, сколько платят в Москве? На мой вопрос о ротации ответил, что отпускают только в отпуск. Никакой ротации до конца войны.

— Сейчас бы проще дома залезть в горячую ванну с бутылкой водки! И нахуй эту войну!

Когда я ел за столом, то заметил бумагу с записями. Кто-то из солдат записал: «кредит 2670, продукты — …, памперсы — …» и ещё несколько пунктов расходов. И в конце — «долг — …», видимо, это были расходы на жизнь и семью. И этим занимаются на войне. Война в долг? Солдаты вынуждены посылать свои копейки домой ради погашения кредитов?

Я много раз спрашивал их про размер зарплат, которые они получают в АТО. Никто так мне и не ответил точной цифрой, лишь согласились, мол, близко, когда я назвал сумму в три-четыре тысячи гривен. И сильно удивлялись, когда я сказал, что один из моих знакомых, когда была Вторая Чеченская, поехал контрактником. И за сидение на блокпосту получал в месяц около двух тысяч долларов плюс год за три для звания. Ополченцы, конечно, тоже если и получают, то не больше этих трёх-четырёх тысяч гривен. Но ведь они «отмороженные террористы», а здесь — целое государство Украина и военный бюджет. Неужели так дёшево стоит жизнь украинских солдат для власти?

За такими разговорами прошло утро. Меня уже не пристёгивали к дыбе, только замкнули наручниками руки. Ждали нового этапа, теперь уже к ментам, как и говорил контрразведчик.

Когда за мной приехали, в комнату зашло ещё несколько солдат. Это были десантники, не правосеки. Они тоже пришли посмотреть, спросили, кто я и откуда.

— Ну что, сепар, удачно тебе обменяться!

— И вам тоже вернуться с войны живыми!

— Спасибо!

И один из них подошёл и попрощался со мной «кулак в кулак». Это удивило и меня. Вспомнилось о рукопожатии Моторолы и Купола недавно в Донецком аэропорту.

Снова маска на лицо, шаги до машины, в этот раз уже не багажник, а на заднее сиденье, с комфортом, везли уже обычные менты. Трое. Тот, что сидел справа рядом,— щёлкнул затвором автомата и обыденно попросил не делать в дороге лишних движений.

— Чтобы я тебя не убил по ошибке.

Я буквально спрашивал у него разрешения, прежде чем подвигать затёкшей рукой или ногой, это напрягало. А машина, как обычно, мчалась на бешеной скорости, прыгая на ухабах. Я знаю, что такое патрон в патроннике и снятый предохранитель АК. И такая тряска. Плохое для меня сочетание.

Водитель-мент включил на всю песню Шнура «Москва сгорела дотла», я её слышал впервые. Наверное, зная, что я из Москвы, хотели подколоть. Вот только слова про сгоревшие особняки на Истре и про сгоревшего Навального со всеми ментами с Болотной — были мне самому по приколу. Я улыбнулся под маской.

— Ну как, москаль, нравится песня? Хотя, конечно, ты же революционер, против Путина. Ты не думай, нас эти правосеки тоже заебали. Вот только наших не трогайте, а то прямо тут в поле положим.

Ехали долго, час. Я слышал, менты рылись в мешке с моими вещами, смотрели фотографии. Один из них так и спросил: «Тебе что оставить — телефоны или фотик?». Я попросил телефоны. Потом следователь СБУ так и не досчитался этой улики, фотоаппарат до него «не доехал».

Менты были бухие и не очень разговорчивы. А я не забывал про наставленный мне в бок автомат. Сквозь маску было еле видно, что мы едем среди пшеничных полей. Потом был железнодорожный переезд и какой-то городок. Остановились.

Меня вывели из машины и сразу завели в подъезд какого-то здания, ступеньки вверх, два поворота, коридор. И только когда за мной захлопнулась с характерным грохотом дверь, я понял, что это не «подвал», а тюрьма, вернее, камера ИВС при обычном отделении милиции.

— Эй, тебе этот звук должен быть знаком!

С улыбкой попрощался со мной один из ментов уже из-за двери, захлопнув её с силой. Я снял маску и огляделся.

Обычная камера-одиночка: метров пять в длину и такая узкая, что легко достать руками обе стены сразу. Маленькое зарешеченное окно, затянутое в мелкую сетку, без стёкол, дует холодный ветер с улицы. Под ним обычный тюремный туалет с умывальником, но воды нет ни капли. Один раз в день вечером давали её в пластиковой бутылке 1,5 л. (питьевая) и 5 л. (для смыва) вместе с тарелкой с едой. В стену сбоку вмурованы нары на одного человека. Дверь с глазком. Голая лампочка под высоким потолком, а в углу — видеокамера для наблюдения. Вот и вся «мебель». Что ж, привычный для меня пейзаж, почти тюрьма.

Почти. Потому что это не ИВС и не обычное СИЗО. Как позже я увидел, когда меня выводили на допрос, это всего лишь одна из двух камер в здании отдела милиции. Для временного содержания подследственных. Но теперь, в военное время, их используют для скрытого содержания пленных в течение многих дней и даже недель (как в моем случае). Это тоже «подвал». Охрана, состоящая из ментов, не отвечает ни на какие вопросы. Только раз в день заходит, чтобы дать воды и ужин. Не говорят ни где я, ни что со мной будет. За все время я так и не смог у них выспросить, в каком я городе. Всё было анонимно. Звуки близкого железнодорожного вокзала и двухэтажный барачный жилой дом напротив — вот всё, что я мог видеть, если подтянуться к окну. Оно выходило на внутренний забор отдела милиции. Наверное, какой-то небольшой город или посёлок городского типа в Донецкой области. Фронта слышно не было.

В тюрьме всегда горит свет. Это мера безопасности. Тут же свет включали только на несколько часов вечером, в остальное время я сидел почти в темноте, от окна света было мало. А в этой первой камере света вообще сначала не было — сгорела лампочка. По-моему, именно о такой одиночной камере мне говорили ополченцы, когда рассказывали о трёх месяцах ареста одной из активисток Антимайдана, которую потом обменяли.

Я как обычно сразу навёл небольшой порядок, убрался как смог. На умывальнике стояла оставленная предыдущим арестантом тарелка с остатками еды. Под нарами — дюжина пустых бутылок от выпитой воды, я тут далеко не первый.

Темнело. За дверью постоянно ходили люди, говорили, смеялись. Хлопали двери кабинетов в коридоре. Слышалась мова. Про меня как будто забыли, не подходили к глазку. Но когда я начал стучать, прося еду, то какой-то местный начальник ворвался в камеру с двумя милиционерами.

— Руки вгору! Лицом к стене, швидко! Ещё раз постучишь — получишь!

Только поздно вечером дверь снова открылась и мне принесли тарелку с гречневой кашей и, о чудо, несколько ломтиков сала с хлебом. Ну и воду. Я съел половину, а оставшееся отложил на утро, чтобы растянуть еду на завтрак. Здесь уже не будет такой кормёжки, как у солдат раньше. Здесь менты.

Несмотря на сквозняк с окна, здесь плохо, но работало отопление. И я впервые за эти дни плена заснул, сняв куртку и брюки, здесь был даже матрас и старое одеяло. Верх комфорта!

Четвертая ночь, 19 декабря.

А наутро у меня был день рождения, 36 лет. Как и у моей мамы, за тысячи километров от моего «подвала»; у нас он в один день. Конечно, я хотел встретить его в Москве, дома. Если бы не тот блокпост.

Грустно. В этот день я узнал, что такое писать стихи и что восемь шагов от окна до двери и обратно могут быть бесконечны. Это тюремная прогулка. Ходишь — и грусть уходит. И приходят строчки стихов. Не знаю, почему так. Ни ручки, ни бумаги у меня нет. Записываю в память. Это потом, когда найду на полу монетку в десять украинских копеек, смогу записать стих на стене камеры. Оказывается, медная монетка отлично пишет своим ребром по светлой штукатурке.

В тот же день, вечером, меня вывезли на допрос. Теперь уже без маски. А вот менты были в масках. Дверь камеры выходила в длинный коридор, метров тридцать. По обеим сторонам шли ряды дверей кабинетов. Моя и соседняя камера были посередине. Обычная ментовка: на стене стенды и иконостас из портретов, в рамках, разных насильников, большой старый сейф, таблички не дверях. Из-за отсутствия очков я не смог разглядеть ничего подробно. В конце коридора меня завели в дверь направо — это была комната приёма пищи для сотрудников. Стол, умывальник, микроволновка. Посадили на свободный стул у окна. Опять достали видеокамеры, теперь уже со штативом. Опять те же вопросы по кругу. На этот раз был один гражданский без маски и камуфляжа, он начал засыпать меня вопросами:

— Что такое калибр?

— Это расстояние между противоположными полями нарезов канала ствола.

— Неужели ты действительно мог бы наладить выпуск оружия на заводе в Донецке? Откуда такие навыки?

— В нулевых я занимался криминальной оружейкой, отсидел и решил открыть легальное дело. У меня есть своя оружейная мастерская по изготовлению запчастей для макетов оружия, которые используются для холостой стрельбы в исторической реконструкции.

— Так ты и Стрелкова знаешь?

— Нет. Знаю только, что он тоже был реконструктором. Я оружейник. Меня интересовала возможность работы по профессии на более крупном уровне, что с моим прошлым мне не дали бы в России сделать. Я токарь, умею работать на ЧПУ-фрезере, могу делать полную металлообработку затворных групп, знаю всю сапёрку.

— А сколько времени потребуется на запуск спланированного вами плана «Оружейка Торез» (файл с флешки)?

— Думаю, не меньше полугода. Создание ВПК это долгий процесс.

Это был военный эксперт, по его удивлению было видно, что он не каждый день встречает таких пленных. Убедившись, что я действительно разбираюсь в оружии, он ушёл. Допрос продолжился уже двумя масками.

У них был ксерокс моих письменных показаний с базы правосеков, они потребовали переписать их, сделав новую «шапку»: «Командиру третьей оперативной группы сектора Б. Заявление…». Так я наконец-то узнал, в чьи я попал руки. И впервые узнал, что ДНР, как и ЛНР, признаны украинскими властями как «террористические организации». Так и приказали написать мне в конце заявления:

— Я оказывал помощь террористической организации ДНР для создания ВПК, [зная?] что это будет использоваться против ВСУ.

На мой вопрос «а как же врачи, учителя, милиция и другие госслужащие ДНР — они тоже террористы?» — он отрезал: «Не умничай, пиши, что надо!».

Я писал на столике пищеблока, было неудобно и медленно. Время шло, и им надоело ждать. Они отдали мне ксерокопии, несколько чистых форматных листов и ручку. И отвели в новую камеру. Там был свет и лампа не сгорела. Чтобы было, на чём ровно писать,— дали сиденье сломанного стула, на котором я сидел до этого. На его обратной стороне, как на столе, я и писал, сидя на нарах. Свет оставили, и к утру забрали готовые записи.

Эта камера была копией предыдущей. Между ними общая стенка. Вот только при свете я увидел новое. И это было страшно. Все стены на уровне головы человека были испачканы коричневым. Это была запёкшаяся кровь, много-много отпечатков. Разбирая постель, я увидел, что подушка тоже с одной стороны вся была жёсткой от корки высохшей крови. Тут спал человек с разбитой головой. Под нарами кроме пустых бутылок из-под воды я нашёл пару кожаных перчаток и мужские штаны с трусами. Последние были в самих штанах, как будто их сдёрнули с тела сразу, вместе. Вряд ли такое сделает раненный в голову живой человек. Так поступают только с трупом. Среди мусора я нашёл и воротник от женского свитера (с биркой Lady S), на котором тоже были пятна крови.

И женщины — тоже?.. Но самое мрачное я увидел, подняв глаза на стену. Там, над нарами, была надпись, сделанная пальцем, крупными буквами: «Что? Попался гад!». Сначала я подумал, что это сделано кем-то просто проведшим пальцем по пыли. Но когда я начал мокрую уборку, то понял, что это не пыль, а тоже кровь. Тот, кто это написал, макал свой палец в чёрную кровь. А потом обтёр руки о стену, следы там же, у двери. Всё, что осталось от этого неизвестного арестанта,— только эти коричневые следы всюду. Охрана их не стирала. Для устрашения?

Я же, наоборот, сразу попросил у ментов ведро с водой и тряпку, вымыл пол, затёр кровь на стенах. Стёр эту поганую надпись над нарами. А на следующий день нацарапал монетой на железном листе, которым был заварен от пола до потолка торец камеры со стороны окна, слова поддержки: «Всё, что нас не убивает — делает сильнее!». Чтобы другие пленные не отчаивались, крепились духом.

Отдавая утром исписанные листы, я сохранил себе ручку и несколько чистых листов. С удовольствием записал стихотворение и сделал несколько рисунков по памяти об этих днях плена. В одиночестве, в темноте камеры это тоже было огромным удовольствием. В эти дни и недели меня угнетали не столько условия жизни тут, сколько полная неизвестность.



Комментарии

Нет результатов.